Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Журналистика arrow Видеоигры как жанр журналистики

Игра в природе человека

К вопросу об определении игры

В данной части работы мы рассмотрим различные подходы к определению игры, существующие в научном поле. В исследовании мы хотели бы уйти от этимологических аспектов, так как считаем, что они не смогут раскрыть новые грани рассматриваемой проблемы. Таким образом, наибольший интерес для нас представляют работы психологов и философов, в которых рассматриваются функции и характеристики игры, а также её влияние на поведение человека.

Обзор различных подходов к определению игры составляет Ирина Берлянд в книге «Игра как феномен сознания» (1992), в которой она, синтезируя различные взгляды на игру как явление, предпринимает попытку продвинуться в исследовании сознания детей.

Биологический подход к игре представлен в работах Карла Грооса и Фредерика Бойтендайка. Предложенные ими концепции приписывают игре исключительно биологическое значение и отрицают её глубинные психические основы. Стоит отметить, что учёные работали в одно время и вступали в полемику относительно проблематики игры: существует как критика Грооса Бойтендайком, так и наоборот. Однако в их работах научное сообщество видит также и много общих мест, таких как внешнее объяснение игры -- её наполненность исключительно биологическим смыслом, -- и отказ связывать психическое и игровое.

Гроос рассматривает игру как некое явление подготовки к жизни, период тренировки. Значение игрового для взрослых учёный определяет как побочное, уступающее «серьёзной жизненной борьбе», в то время как для ребёнка игра имеет центральное значение, является «главным содержанием» жизни. Смысл детства, а вместе с тем и игры, по Гроосу, заключается в том, чтобы человек мог реализовать унаследованную природу, получил время для становления навыков, которые будут необходимы в дальнейшем, во взрослой жизни. Таким образом детство рассматривается им исключительно как свободное время для реализации генетически заложенных параметров, а игра -- как процесс, в котором выполняется эта задача. Таким образом, Гроос отрицает независимую природу игры, а также существование «влечения к игре» и «инстинкта игры» [Берлянд].

Общая теория игры Бойтендайка критикует концепцию Грооса, утверждая, что, во-первых, инстинкты созревают независимо от упражнения, и, во-вторых, что такие упражнения не являются игрой. В качестве примера учёный приводит противопоставление «ребёнок учится ходить, его деятельность серьёзная» - «ребёнок умеет ходить, но делает вид, что у него плохо получается, т. е. играет в ходьбу». По мнению Бойтендайка, в отношениях «игра» - «детство» первично второе, т. е. не игра обуславливает необходимость детства, а детство провоцирует игру.

В своих исследованиях Бойтендайк наблюдает за тем, с какими объектами и как играют детёныши зверей и дети, и приходит следующему выводу: в игре реализуются влечения и присущие детенышу особенности динамики. Ссылаясь на психолога Даниила Эльконина («Психология игры», 1978) Берлянд указывает, что для Бойтендайка «сфера игры -- это сфера образов, и в связи с этим сфера возможностей и фантазии». Если сопоставлять исследования Грооса и Бойтендайка, то можно обозначить, что первый отвечает на вопрос «Зачем играет ребёнок?», а второй на вопрос «Почему играет ребёнок?». Если в первом случае ребёнок обучается в игре и для этого играет, то во втором - играет, потому что реализует свои фантазии.

В предисловии к русскоязычному изданию книги Грооса «Душевная жизнь ребёнка» (1916), философ Василий Зеньковский пишет: «Насколько глубока и ценна биологическая концепция детских игр, развитая Гроосом, настолько же, надо сознаться, слаб и поверхностен порой психологический анализ их» у него. Эльконин также указывает на недостатки этой концепции, упрекая Грооса в том, что тот «не проанализировал игру по существу» [Эльконин: 69]. На недостатки теории Бойтендайка указывает Берлянд, говоря о том, что тот «уходит от проблемы природы игры -- она оказывается сведенной к природе влечений, динамики и т.п., объясненной из них, а не из своей природы».

Первый сдвиг от вопросов «зачем» или «почему» к вопросам «как играет ребенок» и «что есть игра» можно наблюдать в упомянутых исследованиях Бойтендайка, когда он описывает игры животных, уделяя внимание не столько объяснению целей и задач, сколько рассмотрению процесса игры. В этом можно углядеть косвенный поиск ответа на вопрос «Что есть игра?». Однако в полной мере эта проблема изучается только при философском анализе игры.

Философский подход к определению игры Берлянд предлагает рассмотреть на примере «Писем об эстетическом воспитании» Фридриха Шиллера (1795). Основываясь на философской системе Иммануила Канта, Шиллер предполагает, что человек живёт двумя противоположными побуждениями: обнаруживать свои способности в реальной деятельности и придавать форму внешнему миру. Первое можно охарактеризовать как «чувственное» (физическое), а второе -- «формальное» (моральное). Освободиться от этих побуждений человек может только в игре, в которой он достигает состояния свободы, которое в свою очередь имеет эстетическое начало. Игра для Шиллера -- «эстетическое расположение духа», которое примиряет внутренние противоречия. Он пишет: «Из всех состояний человека именно игра и только игра делает его совершенным и сразу раскрывает его двойственную природу» [Шиллер: 301].

Берлянд предлагает обратить внимание на взаимосвязь эстетики и проблемы видимости, которые поднимаются в работах Канта и Шиллера. Рассмотреть это можно на примере произведений искусства, которые вовлекают зрителя в игру. Мы осознаем, что картина, музыка, скульптура - это условный предмет, в то же время мы в воображении соединяем его с некими реальными категориями природы или чувств. Берлянд пишет: «… одновременность этих двух отношений и игра между ними и создает эстетическую реакцию. Когда ребенок, играя, скачет на палочке, он сознает, что это палочка, в то же время он ведет себя так, как если бы это была лошадь; одновременность и несовпадение этих отношений и определяет особенность игрового сознания» и указывает на то, что именно принятие условности определяет игру. «Если нет видимости, нет игры; если видимость не осознается (претендует на реальность), игры тоже нет», - отмечает Берлянд.

В спор с трактовками игры Канта и Шиллера вступает философ Ханс-Георг Гадамер («Истина и метод», 1960). Берлянд называет его подход сугубо философским и «анти-психологическим», согласно которому «играет не игрок, но сама игра». Таким образом участник игры -- зритель -- познаёт игру как «превосходящую действительность» и реализует её. Гадамер пишет: «… закрытость игры в себе и создает ее открытость для зрителя. Зритель лишь осуществляет то, чем является игра как таковая» [Гадамер: 155]. Процесс реализации этого идеального игрового потенциала в искусстве философ описывает по аналогии с театральным представлением: когда играющие представляют роли для зрителя, они приглашают последнего к действию, и в случае, если актёры (объекты) верно исполняют замысел произведения искусства (субъекта), то зритель преображается в игрока.

Берлянд пишет, что взгляд Гадамера на исследуемую проблему ярко иллюстрирует разность философского и психологического подходов к игре: первого в предложении «зритель осуществляет то, чем является игра» интересует то, что зритель игру всего лишь осуществляет, второго -- то, что именно зритель это реализовывает. Берлянд указывает на то, что проникновение в суть игры и развитие каждого из этих взглядов основано на взаимодействии противостоящих концепций, так как «без укорененности в психологии философский анализ утрачивает «субъективность», важную для понимания игры (и культуры); без анализа «преобразовательной» (в смысле Гадамера) тенденции игры психологический анализ сводится к пониманию игры либо как переживания, либо как усвоения, становится невозможным анализ игры как целостного феномена сознания».

Социокультурный подход к игре представлен в работах Ю. Левады и М. Бахтина. Левада акцентирует внимание на двух критериях игры: наличии замкнутой структуры действия и её обособленности по отношению к социально-культурной среде («Игровые структуры в системах социального действия», 1984). Таким образом, игра имеет двойственное значение: как социальное действие и как культурное. Левада также указывает на непродуктивность игрового действия: оно не решает внеигровых задач. По этому признаку, например, игровое действие отличается от риатуального, которое в свою очередь всё-таки имеет воздействие на окружающий мир, хоть и «мнимое». Также, согласно учёному, барьер, разделяющий игровое и неигровое поля, осознаётся всегда, в том числе и в игре ребёнка, а сама граница ощущается как игроками, так и наблюдателями [Берлянд].

Стоит отметить, что указанные Левадой характеристики игрового поля вступают в спор с моделью игрового пространства философа Йохана Хёйзинги, который находит ритуальные акты, лишь привитой, видоизменённой игрой, которая в своей форме и функции находит «чувство человеческой включенности в космос», «свое самое первое, самое высшее, самое священное выражение» [Хёйзинга: 45]. Однако Хёйзинга, также как и Левада, признаёт жёсткость границ игровых миров.

Теория культуры Михаила Бахтина («Вопросы литературы и эстетики», 1975) представляет игру как явление культуры, в котором ярко проявляются особенности последней. Бахтин пишет: «Каждый культурный акт существенно живет на границах: в этом его серьезность и значительность; отвлеченный от границ, он теряет почву, становится пустым, заносчивым, вырождается и умирает». Таким образом, по его мнению, игра может быть понята только в рассмотрении всего разнообразия культуры.

Выше мы изложили основные непсихологические подходы к изучению игры. Берлянд утверждает, что игра «может быть понята только как явление сознания, а значит, как существующее на границе, как активно относящееся к тому, что не-игра, как диалог». По её мнению, именно диалогичность является сутью игры, которая в свою очередь - с точки зрения психологии - является феноменом сознания, явления которого также диалогичны сами по себе. Анализ игры, таким образом, должен позволить науке дальше продвинуться в изучении сознания как такового.

Одним из представителей психологической теории игры является Вильям Штерн («Психология раннего детства до шестилетнего возраста», 1922), который предлагает две позиции, с которых можно рассматривать игру: как «явление сознания», и как «жизненную функцию». Если рассматривать игру в первом качестве, Штерн определяет следующие её характеристики: «свободная, являющаяся самоцелью деятельность», которая противопоставляется «работе» и «всегда есть только средство для достижения какой-нибудь цели». Штерн отмечает, что как только какая-либо посторонняя цель сознательно связывается с игрой -- получение выигрыша или установление рекорда, -- то «деятельность перестает быть чистой игрой». Однако, если игра принимается как функция, то становится понятным, что она имеет цели и вне игрового поля [Штерн: 167].

Штерн во многом соглашается с Гроосом, и пишет, что игры действительно могут выходит далеко за рамки «игры ради игры», иногда готовя человека к деятельности, которая ему только предстоит: «Каждая тенденция игры есть заря серьезного инстинкта» [Штерн: 168]. Примеры он приводит из ситуаций взросления, когда в играх -- в войнушку или куклы -- ребёнок готовит себя к будущей неигровой активности.

Курт Коффка (1934) также в основном изучает детскую игру. Он предполагает, что в сознании человека могут параллельно существовать две структуры. Одна составляет мир игры, а вторая -- мир взрослых. В качестве примера Коффка рассматривает ситуацию, в которой ребёнок играл с куском дерева, с которым обращался, как с живым существом, и через мгновение, отвлекшись от игры, бросил деревяшку в костёр или сломал. Мир игры и среда взрослых затрагивают как уровень сознания, так и уровень поведения, формируя две независимые конструкции, переход от одной к другой как раз и выразился в перемене отношения к игрушке. «Иллюзия», -- описывает концепцию Коффки Берлянд, «присуща ребенку при обращении с какой-нибудь вещью до тех пор, пока она находится в его детском мире». Согласно Коффке, структура мира взрослых в сознании со временем расширяется, и постепенно то, что было для ребенка полноправным миром, становится только игрой [Коффка: 224-225].

В отношении данного исследования нам кажется важным отметить то, что Коффка обозначает игровую реальность ребёнка как полноправную. Подобный психологический параллелизм описывает также Жан Пьяже («Речь и мышление ребенка», 1932).

Другие психологические теории, которые также обозревает Берлянд, во многом касаются развивающего и педагогического потенциала игры. В данном исследовании мы не находим необходимым учитывать эти аспекты

Выше мы привели обзор психологических и непсихологических подходов к определению характера и принципов игры. Особое внимание мы хотели бы обратить на исследования философа Йохана Хёйзинги, в котором игра определяется как всепроникающая в культуру и направляющая человеческую деятельность.

 
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Предыдущая   СОДЕРЖАНИЕ   Следующая >
 

Предметы
Агропромышленность
Банковское дело
БЖД
Бухучет и аудит
География
Документоведение
Естествознание
Журналистика
Информатика
История
Культурология
Литература
Логика
Логистика
Маркетинг
Математика, химия, физика
Медицина
Менеджмент
Недвижимость
Педагогика
Политология
Право
Психология
Религиоведение
Социология
Статистика
Страховое дело
Техника
Товароведение
Туризм
Философия
Финансы
Экология
Экономика
Этика и эстетика
Прочее